Виновник-чиновник

Итак, зритель, знающий, что есть все-таки правда на земле, видит с глазу на глаз пойманного с поличным, к примеру, виновника-чиновника. Виновник-чиновник сидит в своем гнезде из красной искусственной кожи за зеркально чистым столом. Справа у него фикусы и кактусы, слева у него коммутаторы, фиксаторы и стабилизаторы, в предбаннике у него секретарь, перед носом у него длинный заседательский стол. На столе у него пиршественный боржом.

Он важен и недосягаем. Речь его журчит складно и содержит в себе слова, которые нормальному человеку сроду не произнести, потому что за словами этими сокрыта таинственная суть, а нормальному человеку никакая таинственная суть не свойственна. И, глядя на экран, нормальный человек поначалу, конечно, робеет. Обыкновенный человек робеет. Но кинематограф состоит из двух ипостасей — звуковой и визуальной.

Нужны искусственные цветы по хорошей цене? Не вопрос: вот вам искусственные цветы оптом в сети. Загляните.

Так вот, во время вальяжного звука вступает в дело визуальный, видовой ряд. И зритель видит на экране то, что полчаса назад терзало его в действительной жизни. Он видит молочные реки. Реки эти текут в канализацию из худых пакетов. Зритель видит издыхающую от химии живность, он видит запланированное истребление рыбной молоди, он видит кашу из арбузов, истекающие добром бочки и набитые, как бочки, автобусы.

И при этом он слышит вальяжные слова. Разумеется, несоответствие услышанного увиденному создает тот самый эффект, который и вызывает смех. Очевидное несоответствие — один из приемов создания смешного. Но в данном случае прием этот выходит за пределы искусствоведческого исследования. Прием этот требует исследования социального.

Ведомства, задетые Фитилем, реагируют. Многие из них пишут в Фитиль покаянные письма на гербовых бланках. В первых строках своего письма они провозглашают большое ведомственное спасибо за острую принципиальную критику. А далее они пишут слова, предназначенные для ошеломления робких голов, предназначаются для умиротворения Фитиля. Других слов нет.

Таков стиль этих бумаг. Такова их форма. Каково же их содержание? Содержание их довольно давно определил Аркадий Райкин:

— Бу-зде..

То есть — будет сделано.

Разумеется, это отнюдь не значит, что что-нибудь будет сделано. В делах Фитиля лежат официальные письма, по которым, насколько я знаю, готовятся новые сюжеты. Возможно, один из них так и назовут «Бу-зде…»

Под эти реляции в видовой ряд можно подложить все те же картины, которые терзали зрителя и год и два назад в действительной жизни. Те же молочные реки в тех же далеко не кисельных берегах. Возможно, это как раз и есть «вторичные ресурсы» или «первичные резервы». Может быть, это аккурат и есть «степень воздействия» или «рациональное перевооружение». Кто их знает? Бумага же… Не такое терпит…

Но меня занимает иная действенность Фитиля. Не та действенность, которая утоляет наш сиюминутный гнев: снят с работы, объявлен выговор, указали или отдали под суд.

Меня занимает действенность высокая — проясняющая общественную ситуацию. Потому что искусство не несет в себе юридических функций. Его функция — исследование страстей.

Размещено в Блог.